Спасибо всем за поддержку. Особая благодарность - Шелира. Не могу я без вас... Как выяснилось... Блин, даже стыдно
Название: Прими плату мою…
Автор: dora_night_ru
Фэндом: Тайны Смолвилля
Пейринг: Лекс/Кларк
Дисклеймер: Все права на персонажей сериала принадлежат не мне. Кому – не помню. Но точно не мне.
Рейтинг: R
Жанр: vignette, missing scene, angst, драма
Предупреждение: очередная трактовка серии «Lexmas – Рождество Лекса» (5 сезон, 9 серия).
Саммари: а на что готов ты – ради любви?
читать дальше
Телефон Лекса молчит. А самого Лекса в спальне не наблюдается. Кларк даже в шкаф заглядывает. Нет, нету… Не пришел. В последний раз он пропустил свидание из-за огнестрельной раны в боку. Ну что, Кларк, проверим насколько постоянны Луторы?
Постоянны и очень. А еще очень даже пулепробиваемы. В отличие от тебя.
Кларк вжимается в больничное стекло. Вглядывается в будто из воска отлитые черты родного лица. Восковая фигура… Уже почти мертвая.
Нет! Кларк яростно грохает кулаком об стену. В стороны брызжет бетонная крошка. Нет! Нет!!! НЕТ! Не дам! Не пущу! Мой.
Вернись. Что хочешь? Всё сделаю. Только вернись. Доктора сказали: ты можешь. Если захочешь – сможешь. Ты же хочешь? Не бросишь меня здесь, правда? Не бросишь меня… одного?
Я расскажу о нас отцу. Вот честное скаутское. И твоему отцу расскажу. Всё равно в последнее время у меня с ним отношения лучше, чем у тебя… И ты ревнуешь меня. К родному отцу. Дурачок.
Я и тебе расскажу. Всё. О себе. О Криптоне. О своей любви… Хотя о последней ты знаешь, конечно. Я тебе о ней постоянно твержу. И ты веришь, конечно. Хоть и кривишься регулярно: «Любишь, а не доверяешь». Но теперь-то я тебе расскажу. Всё. Если вернешься. Ко мне.
Где-то далеко мать сейчас отправляет в духовку фаршированную индейку. Отец, кряхтя, примеряет праздничный костюм. Где-то далеко жизнь идет своим чередом.
А больничные часы отсчитывают смерть. Время, которое Кларк урвал себе на свидание, давно подошло к концу. И Кларк отключает телефон, не желая врать. Друзьям. Родным. Себе самому врать он не желает тоже – делая вид, что сейчас его волнует хоть что-то вне этих белых стен.
Мобилка ныряет на самое дно кармана. А мысли о родных – на самое дно сознания. Он придумает что-нибудь. Потом. Попозже. Скажет, Санту спасал. Наткнулся по пути домой на пьяного Санту, ага. Точно, пьяного. Потому что Кларк сейчас и сам не прочь напиться. Только не получится у него ни хрена. А у его Санты выйдет, да. Бедный пьяненький Санта. Ничего, все поверят. Хлоя – так точно. Она только с виду такая вся из себя эмансипированная и здравомыслящая. А в глубине души – всё тот же одинокий ребенок, страстно мечтающий поверить в сказку.
Как Лекс.
Кларк вдруг упрямо встряхивает головой. Чушь всё это! Всё, что костоправы болтают. Ерунда и ахинея. Они просто не знают Лекса. Его Лекса никто, по сути, кроме него и не знает. Его Лекс сильный. Его Лекс справится. Вот возьмет – и прямо сейчас откроет глаза. Ну вот еще чуть-чуть и… Еще – и да! Секунду! Одну секундочку! И он…
Отведенные лекарями сроки подходят к концу. «Не очнется в течение ближайшего получаса – не очнется никогда». Слова «никогда» они, правда, не говорят. Обходятся другими научными терминами. Статистику какую-то приводят… Но даже Кларк всё понимает. Вжимается в стену за углом. И закусывает губу. Чтоб не заорать.
Лайонелл за углом устало проводит по лицу рукой. Для стоящих перед ним по стойке «смирно» светил медицины он сейчас – воплощение скорбящего отца. Но Кларк, осторожно выглядывающий из-за угла, с какой-то иррациональной злостью, яростью даже, видит в его глазах не боль – усталость. Лайонелл устал. Он уже не выздоровления сына хочет. Определенности. Свободы от этих пропахших лекарствами стен.
Как старший Лутор оглядывается на палату единственного сына – Кларк видит тоже. С горечью подмечает раздраженную складку у губ. Ну конечно, любезная Марта наконец-то пригласила тебя на семейный ужин – а приходится торчать здесь, в дурацкой больнице. Вот если б сдох сынок! Тогда можно было б не просто свалить к своей драгоценной реинкарнации покойной женушки, а еще и поплакаться у нее на груди. Сын ведь умер. Тут даже Джонатан возражать не станет. Да что там возражать! Небось и сам обниматься полезет. Бонусом.
Кларк стискивает кулаки. И медленно съезжает по стенке. Господи, за что ему это?! Разве я мало страдал? Бог, Санта, добрый доктор… Кто-нибудь, ответьте ему: за что? Почему Лекса? Почему сейчас? За что такой чудный подарок на самое Рождество? Он совсем не так его представлял.
Он хотел секс у камина. На медвежьей шкуре. Почти под елкой. И чтоб жарче каминного огня – только Лексов язык. И чтоб хоть в эту ночь любимый забыл про интриги. Чтоб только Лекс и Кларк. Никаких сенаторов. Пришельцев. Лан со всякими Лэнг. Только вдвоем. И будто навсегда…
А потом на семейном обеде ерзать за столом, жалуясь на жесткие стулья. Вспоминая каждый толчок. И в каждом хлопке хлопушки слышать шлепок Лексовых яиц о свои ягодицы. А в праздничном фейерверке видеть отблески камина в серо-зеленых глазах. В таких любимых серо-зеленых глазах.
И в праздничную полночь снова загадывать, чтоб когда-нибудь Лекс всё же остался с ним. Навсегда. И чтоб больше не врать родным, разыгрывая из себя врагов. Не прятаться по съемным квартирам с плотно задернутыми шторами. Чтоб, мол, ни один репортер. Не дай Бог! И чтоб на очередное обвинение приятелями Лекса можно было просто послать всех друзей лесом, а не выискивать любимому оправдания. Зачастую выискивая их напрасно.
Кларк шмыгает носом, рукавом утирая злые бессильные слезы. Да всё он знает, мать вашу! И что не святой. И что врет через шаг. И что… Лутор, в общем. Вот что он в той подворотне делал, а? Подарок мне на Рождество подыскивал? Или, может, позволить каким-то отморозкам себя ограбить – это такой вид благотворительности? Да не смешите меня! Опять небось компромат на Джонатана выискивал. Может, даже и выискал чего. Вот так с компроматом на папку его родного к любовнику на свидание б и явился. Ууу, глаза его бесстыжие!
Серо-зеленые… Шальные от страсти. В обрамлении рыжих, почти прозрачных, ресниц. И этот кошачий прищур во время оргазма…
Из Кларковой груди рвется новый стон. Черт с ними, с интригами. Нельзя любить человека по частям. Надо любить со всеми его недостатками. И просто верить, что он тоже… хоть немного… чуть-чуть… ну хоть самую малость… любит тебя в ответ…
Часов больше нет… Остались минуты… Да и те… шаткие какие-то… зыбкие… Как узнать, сколько реально отмеряно времени? Где прячет Смерть свою клепсидру? Может, время уже истекло? Может, ты уже опоздал? Может, осталась лишь видимость возможности?
Но Кларк всё равно идет. Идет на это. Просачивается в палату. Прикрывает дверь. Впивается в больничную простыню, не решаясь даже прикоснуться к любимой руке… Чтоб не сломать ничего ненароком в любимом теле. Хватит и того, что он собирается сломать ему душу.
– Знаешь, – собственный шепот кажется Кларку сейчас святотатственно громким. Будто он не шепчет – а перекрикивает Смерть. – Знаешь, Лекс, я тебе врал. Я тебе часто врал. Но в одном разе я хочу тебе сейчас покаяться. Помнишь, ты спросил, был ли ты у меня первым? Помнишь? Как от моего «да» весь затрясся от предвкушения? Облизывался так плотоядно. И всё норовил меня пощупать… Вроде как убедиться, что я настоящий… Что я – твой… – Кларк судорожно облизывает пересохшие губы. – Я соврал тебе тогда. Я трахался до тебя. С Морганом Эджем – в Метрополисе. С Джейсоном Тигом – под самым носом у Ланы. И под самым твоим носом тоже! Я трахался с ними! А потом… Ты просто подвернулся мне под руку… Вообще-то, я с твоим папкой замутить хотел… Но он с чего-то вздумал помирать и по этому поводу вдруг резко раскаялся и принял целибат. – Кларк не может сдержать истерического смеха. Смех душит его. От смеха его всего трясет. До боли трясет. До чертовой боли – где-то в груди. – И я заменил папашу тобою. А теперь ты сдохнешь – и даже не узнаешь об этом! Так и сдохнешь тем идиотом, которого я из тебя сделал!
Кларк уже орет. Орет, не сдерживаясь. И даже не слыша визга взбесившихся вдруг медицинских приборов…
Огни фейерверка отражаются в кошачьих глазах Ланы. Сзади кряхтит объевшийся Джонатан. А на нем опасно трещит новый костюм, мамин подарок. Лайонелл радостно вещает Марте о чудесном выздоровлении сына. И под шумок его рука как бы невзначай ползет со спины радушной хозяйки пониже. И раз в год выпившая домашней настойки Марта предпочитает этого не замечать. Зачем портить праздник? Тем более, что это даже… приятно. И лестно, конечно: в ее-то годы да от такого симпатичного мужчины.
Всем весело. Всё хорошо. Даже Лексу уже намного лучше. И лучше не надо… не стоит пытаться объяснить ему… что отчаянье порой толкает на ужасные глупости.
Кларк с какой-то мазохистской решимостью прижимает к себе разгоряченное тело Ланы – вместо любимого тела Лекса – и обреченно прикрывает глаза.
Господи, Санта, далекий Джор-Эл или кто там еще… Прими плату мою – в обмен на жизнь его. Моя любовь спасти его не могла. Зато спасла его ненависть. Плевать, что никто никогда… кроме него самого… ни разу… Но если одна только мысль об этом способна вернуть его с того света! Прими плату мою… Он мне уже никогда не поверит… Никогда не простит. Придуманной измены. Зато он выкарабкался. Он смог. Он даже смерть победил…
А я всё равно загадаю сегодня… с двенадцатым ударом часов… чтоб когда-нибудь Лекс всё же остался со мной.
Навсегда.
Название: Прими плату мою…
Автор: dora_night_ru
Фэндом: Тайны Смолвилля
Пейринг: Лекс/Кларк
Дисклеймер: Все права на персонажей сериала принадлежат не мне. Кому – не помню. Но точно не мне.
Рейтинг: R
Жанр: vignette, missing scene, angst, драма
Предупреждение: очередная трактовка серии «Lexmas – Рождество Лекса» (5 сезон, 9 серия).
Саммари: а на что готов ты – ради любви?
читать дальше
Телефон Лекса молчит. А самого Лекса в спальне не наблюдается. Кларк даже в шкаф заглядывает. Нет, нету… Не пришел. В последний раз он пропустил свидание из-за огнестрельной раны в боку. Ну что, Кларк, проверим насколько постоянны Луторы?
Постоянны и очень. А еще очень даже пулепробиваемы. В отличие от тебя.
Кларк вжимается в больничное стекло. Вглядывается в будто из воска отлитые черты родного лица. Восковая фигура… Уже почти мертвая.
Нет! Кларк яростно грохает кулаком об стену. В стороны брызжет бетонная крошка. Нет! Нет!!! НЕТ! Не дам! Не пущу! Мой.
Вернись. Что хочешь? Всё сделаю. Только вернись. Доктора сказали: ты можешь. Если захочешь – сможешь. Ты же хочешь? Не бросишь меня здесь, правда? Не бросишь меня… одного?
Я расскажу о нас отцу. Вот честное скаутское. И твоему отцу расскажу. Всё равно в последнее время у меня с ним отношения лучше, чем у тебя… И ты ревнуешь меня. К родному отцу. Дурачок.
Я и тебе расскажу. Всё. О себе. О Криптоне. О своей любви… Хотя о последней ты знаешь, конечно. Я тебе о ней постоянно твержу. И ты веришь, конечно. Хоть и кривишься регулярно: «Любишь, а не доверяешь». Но теперь-то я тебе расскажу. Всё. Если вернешься. Ко мне.
Где-то далеко мать сейчас отправляет в духовку фаршированную индейку. Отец, кряхтя, примеряет праздничный костюм. Где-то далеко жизнь идет своим чередом.
А больничные часы отсчитывают смерть. Время, которое Кларк урвал себе на свидание, давно подошло к концу. И Кларк отключает телефон, не желая врать. Друзьям. Родным. Себе самому врать он не желает тоже – делая вид, что сейчас его волнует хоть что-то вне этих белых стен.
Мобилка ныряет на самое дно кармана. А мысли о родных – на самое дно сознания. Он придумает что-нибудь. Потом. Попозже. Скажет, Санту спасал. Наткнулся по пути домой на пьяного Санту, ага. Точно, пьяного. Потому что Кларк сейчас и сам не прочь напиться. Только не получится у него ни хрена. А у его Санты выйдет, да. Бедный пьяненький Санта. Ничего, все поверят. Хлоя – так точно. Она только с виду такая вся из себя эмансипированная и здравомыслящая. А в глубине души – всё тот же одинокий ребенок, страстно мечтающий поверить в сказку.
Как Лекс.
Кларк вдруг упрямо встряхивает головой. Чушь всё это! Всё, что костоправы болтают. Ерунда и ахинея. Они просто не знают Лекса. Его Лекса никто, по сути, кроме него и не знает. Его Лекс сильный. Его Лекс справится. Вот возьмет – и прямо сейчас откроет глаза. Ну вот еще чуть-чуть и… Еще – и да! Секунду! Одну секундочку! И он…
Отведенные лекарями сроки подходят к концу. «Не очнется в течение ближайшего получаса – не очнется никогда». Слова «никогда» они, правда, не говорят. Обходятся другими научными терминами. Статистику какую-то приводят… Но даже Кларк всё понимает. Вжимается в стену за углом. И закусывает губу. Чтоб не заорать.
Лайонелл за углом устало проводит по лицу рукой. Для стоящих перед ним по стойке «смирно» светил медицины он сейчас – воплощение скорбящего отца. Но Кларк, осторожно выглядывающий из-за угла, с какой-то иррациональной злостью, яростью даже, видит в его глазах не боль – усталость. Лайонелл устал. Он уже не выздоровления сына хочет. Определенности. Свободы от этих пропахших лекарствами стен.
Как старший Лутор оглядывается на палату единственного сына – Кларк видит тоже. С горечью подмечает раздраженную складку у губ. Ну конечно, любезная Марта наконец-то пригласила тебя на семейный ужин – а приходится торчать здесь, в дурацкой больнице. Вот если б сдох сынок! Тогда можно было б не просто свалить к своей драгоценной реинкарнации покойной женушки, а еще и поплакаться у нее на груди. Сын ведь умер. Тут даже Джонатан возражать не станет. Да что там возражать! Небось и сам обниматься полезет. Бонусом.
Кларк стискивает кулаки. И медленно съезжает по стенке. Господи, за что ему это?! Разве я мало страдал? Бог, Санта, добрый доктор… Кто-нибудь, ответьте ему: за что? Почему Лекса? Почему сейчас? За что такой чудный подарок на самое Рождество? Он совсем не так его представлял.
Он хотел секс у камина. На медвежьей шкуре. Почти под елкой. И чтоб жарче каминного огня – только Лексов язык. И чтоб хоть в эту ночь любимый забыл про интриги. Чтоб только Лекс и Кларк. Никаких сенаторов. Пришельцев. Лан со всякими Лэнг. Только вдвоем. И будто навсегда…
А потом на семейном обеде ерзать за столом, жалуясь на жесткие стулья. Вспоминая каждый толчок. И в каждом хлопке хлопушки слышать шлепок Лексовых яиц о свои ягодицы. А в праздничном фейерверке видеть отблески камина в серо-зеленых глазах. В таких любимых серо-зеленых глазах.
И в праздничную полночь снова загадывать, чтоб когда-нибудь Лекс всё же остался с ним. Навсегда. И чтоб больше не врать родным, разыгрывая из себя врагов. Не прятаться по съемным квартирам с плотно задернутыми шторами. Чтоб, мол, ни один репортер. Не дай Бог! И чтоб на очередное обвинение приятелями Лекса можно было просто послать всех друзей лесом, а не выискивать любимому оправдания. Зачастую выискивая их напрасно.
Кларк шмыгает носом, рукавом утирая злые бессильные слезы. Да всё он знает, мать вашу! И что не святой. И что врет через шаг. И что… Лутор, в общем. Вот что он в той подворотне делал, а? Подарок мне на Рождество подыскивал? Или, может, позволить каким-то отморозкам себя ограбить – это такой вид благотворительности? Да не смешите меня! Опять небось компромат на Джонатана выискивал. Может, даже и выискал чего. Вот так с компроматом на папку его родного к любовнику на свидание б и явился. Ууу, глаза его бесстыжие!
Серо-зеленые… Шальные от страсти. В обрамлении рыжих, почти прозрачных, ресниц. И этот кошачий прищур во время оргазма…
Из Кларковой груди рвется новый стон. Черт с ними, с интригами. Нельзя любить человека по частям. Надо любить со всеми его недостатками. И просто верить, что он тоже… хоть немного… чуть-чуть… ну хоть самую малость… любит тебя в ответ…
Часов больше нет… Остались минуты… Да и те… шаткие какие-то… зыбкие… Как узнать, сколько реально отмеряно времени? Где прячет Смерть свою клепсидру? Может, время уже истекло? Может, ты уже опоздал? Может, осталась лишь видимость возможности?
Но Кларк всё равно идет. Идет на это. Просачивается в палату. Прикрывает дверь. Впивается в больничную простыню, не решаясь даже прикоснуться к любимой руке… Чтоб не сломать ничего ненароком в любимом теле. Хватит и того, что он собирается сломать ему душу.
– Знаешь, – собственный шепот кажется Кларку сейчас святотатственно громким. Будто он не шепчет – а перекрикивает Смерть. – Знаешь, Лекс, я тебе врал. Я тебе часто врал. Но в одном разе я хочу тебе сейчас покаяться. Помнишь, ты спросил, был ли ты у меня первым? Помнишь? Как от моего «да» весь затрясся от предвкушения? Облизывался так плотоядно. И всё норовил меня пощупать… Вроде как убедиться, что я настоящий… Что я – твой… – Кларк судорожно облизывает пересохшие губы. – Я соврал тебе тогда. Я трахался до тебя. С Морганом Эджем – в Метрополисе. С Джейсоном Тигом – под самым носом у Ланы. И под самым твоим носом тоже! Я трахался с ними! А потом… Ты просто подвернулся мне под руку… Вообще-то, я с твоим папкой замутить хотел… Но он с чего-то вздумал помирать и по этому поводу вдруг резко раскаялся и принял целибат. – Кларк не может сдержать истерического смеха. Смех душит его. От смеха его всего трясет. До боли трясет. До чертовой боли – где-то в груди. – И я заменил папашу тобою. А теперь ты сдохнешь – и даже не узнаешь об этом! Так и сдохнешь тем идиотом, которого я из тебя сделал!
Кларк уже орет. Орет, не сдерживаясь. И даже не слыша визга взбесившихся вдруг медицинских приборов…
Огни фейерверка отражаются в кошачьих глазах Ланы. Сзади кряхтит объевшийся Джонатан. А на нем опасно трещит новый костюм, мамин подарок. Лайонелл радостно вещает Марте о чудесном выздоровлении сына. И под шумок его рука как бы невзначай ползет со спины радушной хозяйки пониже. И раз в год выпившая домашней настойки Марта предпочитает этого не замечать. Зачем портить праздник? Тем более, что это даже… приятно. И лестно, конечно: в ее-то годы да от такого симпатичного мужчины.
Всем весело. Всё хорошо. Даже Лексу уже намного лучше. И лучше не надо… не стоит пытаться объяснить ему… что отчаянье порой толкает на ужасные глупости.
Кларк с какой-то мазохистской решимостью прижимает к себе разгоряченное тело Ланы – вместо любимого тела Лекса – и обреченно прикрывает глаза.
Господи, Санта, далекий Джор-Эл или кто там еще… Прими плату мою – в обмен на жизнь его. Моя любовь спасти его не могла. Зато спасла его ненависть. Плевать, что никто никогда… кроме него самого… ни разу… Но если одна только мысль об этом способна вернуть его с того света! Прими плату мою… Он мне уже никогда не поверит… Никогда не простит. Придуманной измены. Зато он выкарабкался. Он смог. Он даже смерть победил…
А я всё равно загадаю сегодня… с двенадцатым ударом часов… чтоб когда-нибудь Лекс всё же остался со мной.
Навсегда.